Меню

Мозги мои скрипят как галимая кровать



Мозги мои скрипят как галимая кровать

Прикрываясь святыми, тянемся к плохому
Моя мечта, как вор за чертой закона
Нас не исправят ни срока, ни зона
Максимум исправит прикус
стоматолог
Показать полностью.
Шаг уверенный, руки в боки
Двигаюсь за МКАДом как на ринге Рокки
Пускай плохо закончу в итоге
По мне ближе Дарт Вейдер, а не Скайуокер
Пьянит молодость, словно наркотик
Ставлю лайки, ставлю по мышцам пропик
Похуй кто в тренде, похуй кто в топе
Два хука и ты на жопе
Стопудова нас ждут в аду
Ждут как амнистию в 20-м году
И если в аду градус плавит латунь
Прихвачу банный веник с собою, братуль

Нас в преисподней встретят с жаром
Мы вспомним юность, томясь по шрамам
В котлах все наши, пожелай нам, старый
Не царства небесного, а с лёгким паром
Нас в преисподней встретят с жаром
Мы вспомним юность, томясь по шрамам
В котлах все наши, пожелай нам, старый
Не царства небесного, а с лёгким паром

И святые тоже грешат
Ряса для попа, как кисам пуш-ап
Ты нам про ад ездил по ушам
Уморил как Депардье и Пьер Ришар
Мы под чёрным флагом ночи
Закончим не очень, как тамагочи
Сказать просто, без заморочек
Нас ждут в аду, как погоду в Сочи
Неисправимы мы, хоть убей
По мне ближе Барбосса, чем Воробей
Хорошо в раю, но там нет друзей
Ну тогда насыпай огня, Прометей
Нас в inferno ждут по-любэ
Ползёт выше градус, как в тазах «волюмэ»
Орудуй веником братец-люмпен
Слышь, давай наяривай как в песне Любэ

Нас в преисподней встретят с жаром
Мы вспомним юность, томясь по шрамам
В котлах все наши, пожелай нам, старый
Не царства небесного, а с лёгким паром
Нас в преисподней встретят с жаром
Мы вспомним юность, томясь по шрамам
В котлах все наши, пожелай нам, старый
Не царства небесного, а с лёгким паром

Источник

Текст песни(слова) Кровосток — Лобстер-Пицца

Друзья! Обращаем Ваше внимание: для того, чтобы правильно исправить текст песни или добавить объяснение строк Автора, надо выделить как минимум два слова

[Куплеты, Кровосток]:
Сижу дома. В холодильнике Лобстер-Пицца.
Зима ху*чит на минус 30 – в Москве это традиция.
Вечер в тепле килограмм шишек, первого ещё больше.
Колонки исполняют Снупа, по ТВ по*бень без звука.

Звонит киска, ей 15, в зоне риска.
Чья-то сестра или подруга друга
Короче, не помню откуда помню.
Голосок бл*дский.

Ей типа грустно за окном вьюга.
Хочет в гости за*балась скучать. Приехала красивая. Дунули.
Дал ей в голову. Хорошо глотает, не проливая.
Дунули. Нюхать мой небодяженный первый не хочет, сучка.
Говорит: «Берегу нос».

Читайте также:  Как отделить шкаф от комнаты

Завтра ей в школу, от кокоса у неё понос;
Но не бережёт жопу. Дунули.
Налил ей «Столичной». Ставлю раком, одел г*ндон.
Насыпал ей в п*зду до*уя кокса и задвинул свой корень.

Она о*уела, ей 15, е*у сладко.
У нее узко. Она прётся — реальная перегрузка.
Орёт: «Е*и меня в *опу!»
Я только за, посмотрел ей в глаза.

Дунули. Обмазал г*ндон коксом
И впёр ей свой джойстик в гузку.
Завыла бич, как сигнализация.
Кругом соседи — галимая провокация.

Пришлось заткнуть ей рот ношенным соксом.
Хороший кляп не мешает сексу.

Падает дверь: менты поганые, понятые.
Из-под кровати УЗИ и Калаш достаю —
С двух рук, не вынимая х*я из жопы
Гостей кладу и кончаю; охота чаю.

И надо валить с хаты,
Опередить ментовские прихваты
Беру своё и сажусь в «лупатый».
Ей лавэ на такси, а сам расстворяюсь
За*батый сегодня был день!

Я проводить время интересно стараюсь.
Пацаны говорят получается.
Возражать лень, да я особо и не парюсь,
Особо и не парюсь.

Текст песни Кровосток — Лобстер-Пицца.
Альбом «Река Крови».
DJ Полутруп prod.
Май 18, 2005.

Источник

Мозги мои скрипят как галимая кровать

  • ЖАНРЫ 360
  • АВТОРЫ 267 177
  • КНИГИ 620 299
  • СЕРИИ 23 328
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 584 474

Тридцатая любовь Марины

© Владимир Сорокин, 1995, 2017

© А. Бондаренко, оформление, 2017

© ООО “Издательство АСТ”, 2017

…ибо Любовь, мой друг, как и Дух Святой, живет и дышит там, где хочет.

Царапая старую побелку длинным перламутровым ногтем, Маринин палец в третий раз утопил черную кнопку звонка.

За высокой, роскошно обитой дверью послышались наконец торопливые шаркающие шаги.

Марина вздохнула, сдвинув рукав плаща, посмотрела на часы. Золотые стрелки сходились на двенадцати.

В двери продолжительно и глухо прохрустели замки, она приоткрылась ровно на столько, чтобы пропустить Марину:

– Прости, котеночек. Прошу.

Марина вошла, дверь с легким грохотом захлопнулась, открыв массивную фигуру Валентина. Виновато-снисходительно улыбаясь, он повернул серебристую головку замка и своими огромными белыми руками притянул к себе Марину:

– Mille pardons, ma chérie…

Судя по тому, как долго он не открывал, и по чуть слышному запаху кала, хранившегося в складках его темно-вишневого бархатного халата, Маринин звонок застал его в уборной.

– С облегчением вас, – усмехнулась Марина, отстраняясь от его широкого породистого лица и осторожно проводя ногтем по шрамику на тщательно выбритом подбородке.

– Ты просто незаконнорожденная дочь Пинкертона, – шире улыбнулся он, бережно и властно забирая ее лицо в мягкие теплые ладони. – Как добралась? Как погода? Как дышится?

Улыбаясь и разглядывая его, Марина молчала.

Добралась она быстро – на по-полуденному неторопливом, пропахшем бензином и шофером такси, погода была мартовская, а дышалось в этой большой пыльной квартире всегда тяжело.

Читайте также:  Как декорировать диван пледом

– Ты смотришь на меня глазами начинающего портретиста, – проговорил Валентин, нежно сдавливая громадными ладонями ее щеки. – Котик, тебе поздно менять профессию. Твой долг – выявлять таланты и повышать общий музыкальный уровень трудящихся прославленной фабрики, а не изучать черты распада физиономии стареющего дворянского отпрыска.

Он приблизился, заслоняя лицом ложноампирный интерьер прихожей, и снова поцеловал ее.

У него были чувственные мягкие губы, превращающиеся в сочетании с необычайно умелыми руками и феноменальным пенисом в убийственную триаду, базирующуюся на белом нестареющем теле, массивном и спокойном, как глыба каррарского мрамора.

– Интересно, ты бываешь когда-нибудь грустным? – спросила Марина, кладя сумку на телефонный столик и расстегивая плащ.

– Только когда Менухин предлагает мне совместное турне.

– Что, так не любишь?

– Наоборот. Жалею, что врожденный эгоцентризм не позволяет мне работать в ансамбле.

Едва Марина справилась с пуговицами и поясом, как властные руки легко сняли с нее плащ.

– А ты же выступал с Растрапом.

– Не выступал, а репетировал. Работал.

– А мне говорили – выступал…

Он сочно рассмеялся, вешая плащ на массивную алтароподобную вешалку:

– Бред филармонийской шушеры. Если б я согласился тогда выступить, сейчас бы у меня было несколько другое выражение лица.

– Какое же? – усмехнулась Марина, глядя в позеленевшее от старости зеркало.

– Было бы меньше продольных морщин и больше поперечных. Победив свой эгоцентризм, я в меньшей степени походил бы на изможденного страхом сенатора времен Калигулы. В моем лице преобладали бы черты сократовского спокойствия и платоновской мудрости.

Сбросив сапожки, Марина поправляла перед зеркалом рассыпавшиеся по плечам волосы:

– Господи, сколько лишних слов…

Валентин обнял ее сзади, осторожно накрыв красиво прорисовывающиеся под свитером груди совковыми лопатами своих ладоней:

– Ну, понятно, понятно. Silentium. Не ты ли, апсара, нашептала этот перл дряхлеющему Тютчеву?

– Что такое? – улыбаясь, поморщилась Марина.

– Мысль изреченная есмь ложь.

– Может быть, – вздохнула она, наложив свои, кажущиеся крохотными, ладони на его. – Слушай, какой у тебя рост?

– А что? – перевел он свой взгляд в зеркало.

Он был выше ее на две головы.

– Рубль девяносто три, прелесть моя, – Валентин поцеловал ее в шею, и она увидела его лысеющую голову.

Повернувшись к нему, Марина протянула руки.

Валентин привлек ее к себе, обнял и приподнял, как пушинку:

– Покормить тебя, котенок?

– После… – пробормотала она, чувствуя опьяняющую мощь его рук.

Он подхватил ее и понес через длинный коридор в спальню.

Обняв его за шею, Марина смотрела вверх.

Над головой проплыл, чуть не задев, чудовищный гибрид потемневшей бронзы и хрусталя, потянулось белое потолочное пространство, потом затрещали бамбуковые занавески, скрывающие полумрак.

Читайте также:  Складной столик для рыбалки своими руками чертежи

Валентин бережно опустил Марину на разобранную двуспальную кровать.

Глухие зеленые шторы были приспущены, бледный мартовский свет проникал в спальню сквозь узкую щель.

Лежа на спине и расстегивая молнию на брюках, Марина разглядывала другого медно-хрустального монстра, грозно нависавшего над кроватью. Он был меньше, но внушительней первого.

Валентин присел рядом, помогая ей снять брюки:

– Адриатическая ящерка. Не ты ль окаменела тогда под шизоидным взглядом Горгоны?

Марина молча улыбнулась. В спальной она не умела шутить.

Громадные руки в мгновенье содрали с нее свитер и колготки с трусиками.

Валентин привстал, халат на нем разошелся, закрыв полкомнаты, и бесшумно упал вниз на толстый персидский ковер.

Кровать мучительно скрипнула, белые руки оплели смуглое тело Марины.

У Валентина была широкая безволосая грудь с большими, почти женскими сосками, с двухкопеечной родинкой возле еле различимой левой ключицы.

Губы его, хищно раздвинув волосы, медленно вобрали в себя Маринину мочку, мощная рука ваятеля прошлась по грудям, животу и накрыла пах.

Ее колени дрогнули и разошлись, пропуская эту большую длань, источающую могущество и негу.

Через минуту Валентин уже лежал навзничь, а Марина, стоя на четвереньках, медленно садилась на его член, твердый, длинный и толстый, как сувенирная эстонская свеча за три девяносто.

– Венера Покачивающаяся… прелесть… это ты святого Антония искушала…

Он шутил, силясь улыбнуться, но его породистое лицо с этого момента начинало катастрофически терять свою породистость.

Марина жадно вглядывалась в него.

Притененное сумраком спальни, оно расплывалось, круглело, расползаясь на свежей арабской простыне.

Когда Марина опустилась и лобковые кости их встретились, на лицо Валентина сошло выражение полной беспомощности, чувственные губы стали просто пухлыми, глаза округлились, выбритые до синевы щеки заалели, и на Марину доверчиво взглянул толстый мальчик, тот самый, что висит в деревянной треснутой рамке в гостиной над громадным концертным роялем.

Подождав мгновенье, Марина начала двигаться, уперевшись руками в свои смуглые бедра.

Валентин молча лежал, блуждая по ней невменяемым взором, руки его, вытянутые вдоль тела, бессильно шевелились.

Прямо над кроватью, на зеленовато-золотистом фоне старинных обоев, хранивших в своих буколических узорах смутный эротический подтекст, висел в глубокой серой раме этюд натурщицы кисти позднего Фалька.

Безликая женщина, искусно вылепленная серо-голубым фоном, сидела на чем-то бледно-коричневом и мягком, поправляя беспалыми руками густые волосы.

Ритмично двигаясь, Марина переводила взгляд с плавной фигуры на распластавшееся тело Валентина, в сотый раз убеждаясь в удивительном сходстве линий.

Оба они оказались беспомощны, женщина – перед кистью мастера, мужчина – перед смуглым подвижным телом, которое так легко и изящно покачивается над ним в полумраке спальни.

Источник

Adblock
detector