Меню

12 стульев как аргумент



«12 стульев» – еще один аргумент в пользу Булгакова

Все знают, что «12 стульев» написали Ильф и Петров. Но некоторые сомневаются. Мы перечитали роман и нашли еще одно доказательство того, что автор «12 стульев» – Михаил Булгаков.

Вместе с тонким художником Богорадом продолжаем социальный проект – напоминаем народу, какие книжки он в школе читал, но плохо помнит, что там написано. После «Анны Карениной» и «Красной Шапочки» переходим к «Двенадцати стульям».

Сюжет напоминаем. СССР времен нэпа, бывший предводитель уездного дворянства Ипполит Воробьянинов узнает от умирающий тещи, что в одном из 12 стульев, стоявших в его бывшем особняке, спрятаны бриллианты. Вместе с Остапом Бендером, человеком без определенных занятий, он бросается в погоню за стульями. Конкуренцию им составляет православный священник Федор (Востриков). В конце погони Ворбьянинов убивает Бендера, но бриллианты ему не достаются.

История того, как роман создавался, известна в подробностях. Точнее – в версии Валентина Катаева. В августе 1927 года он пришел к своему брату Евгению Катаеву (псевдоним – Петров) и его приятелю Илье Ильфу. И предложил им быть его литературными неграми – написать черновик авантюрного романа о деньгах в стуле. А он пройдется по черновику рукой мастера. Роман был написан в кратчайшие сроки. Катаев ничего не поправил и снял свою фамилию из авторов. Роман был немедленно напечатан – договор о его публикации был подписан заранее.

Эта история ряду исследователей кажется враньем. Они считают, что такой замечательный роман мог написать только один писатель того времени – Михаил Булгаков. Аргументы: Ильф и Петров, кроме двух книг об Остапе Бендере, ничего впечатляющего не создали. А сравните стиль: «В половине двенадцатого с северо-запада, со стороны деревни Чмаровки, в Старгород вошел молодой человек лет двадцати восьми» («12 стульев»); «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана…» («Мастер и Маргарита»). Замечаете – ритм текстов совпадает!

Или бездарный поэт Ляпис-Трубецкой – это же явный Маяковский: Ляпис посвящает поэму Хине Члек (понятно, это Ляля Брик), у Ляписа «Служил Гаврила почтальоном, Гаврила письма разносил…», а дальше этого хорошего почтальона убивают фашисты. Очевидное издевательство над стихотворением Маяковского о погибшем дипкурьере Теодоре Нетте. Но какие могут быть претензии у Ильфа-Петрова к Маяковскому? Никаких. А у Булгакова навалом – Маяковский нападал на «Белую гвардию».

В общем, аргументы в пользу авторства Булгакова есть, но все косвенные. И главное – непонятно, зачем ему надо было писать эти «12 стульев». Ради денег? Но с деньгами у Булгакова в тот момент проблем не было.

Тут начинается конспирология. Потому что вылезают уши спецслужб. Якобы это ГПУ решило подготовить ответ на книгу эмигранта Василия Шульгина «Три столицы» – Шульгин нелегально перешел границу и два месяца путешествовал по советской России под фамилией Шмитт, о чем и написал в книге.

И вот ГПУ решило ответить на книгу Шульгина другой книгой – поэтому и писалась она в немыслимо короткие сроки, а договор на издание был заключен до того, как она была написана. И, видимо, Булгаков ГПУ отказать не мог. Но ставить свою фамилию на обложку отказался.

Теория про ГПУ вызывает вопросы. И мы перечитали «12 стульев» в поисках других аргументов в пользу авторства Булгакова – и, возможно, нашли.

Почему стульев 12, а не 10 или 14? Потому что это крайне важное число: 12 апостолов, 12 колен израилевых, 12 подвигов Геракла, 12 нидан в буддизме. 12 нидан – это 12-членная схема бытия. Все начинается с неведения, заканчивается смертью и начинается сначала. И в «12 стульях» все заканчивается смертью Бендера, чтобы в следующей книге он возродился. Чистая булгаковщина, вам не кажется?

Читайте также:  Как задекорировать обычный стул

Источник

«Двенадцать стульев»: почему мы до сих пор смеемся над этим романом?

Про золотой портсигар, контрабандиста Осипа Шора, сыщика Петрова и неудавшегося поэта Ильфа рассказывает литературный критик и главный редактор «Rara Avis. Открытая критика» Алена Бондарева.

«Двенадцать стульев»: почему мы до сих пор смеемся над этим романом?

Литературные негры

Если верить писательской легенде, то даже история создания «Двенадцати стульев» забавна и авантюрна.

В августе 1927 года известный писатель Валентин Катаев решил сделаться кем-то вроде «Дюма-отца » , нанять кучку талантливых литераторов, дать им сюжет, вернее, одну историю из многих крутившихся у него в голове — про сокровища, спрятанные в стуле. А когда грязная работа будет закончена, рукой мэтра он хотел придать роману блеск и выпустить книгу под тремя фамилиями. На роль литературных негров он пригласил тогда еще никому не известных Илью Ильфа, с которым дружил, и собственного брата Евгения Петрова. «Я представил себе их обоих — таких разных и таких ярких, — писал позже Катаев в книге „Алмазный мой венец“, — и понял, что они созданы для того, чтобы дополнять друг друга».

Оба одесситы, и Петров, и Ильф к тому времени хоть и трудились журналистами в московской газете «Гудок», где набивали руку на фельетонах, знакомы не были. Не встречались они и в литературных кругах. Да и вообще, казалось, у них совершенно разные судьбы. Ильф хотел стать поэтом, но со стихами не складывалось. А у Петрова в анамнезе значилась работа в одесском угрозыске. К слову сказать, позже он даже стал прототипом Володи Патрикеева из автобиографической повести своего одноклассника Александра Козачинского «Зеленый фургон».

Козачинский был милиционером, но после суда за должностное преступление бросил службу, сколотил банду и занялся разбоем. Грабил, крал и при этом пользовался необъяснимой популярностью у местных жителей, особенно женщин. Попался случайно, пытаясь сбыть на Староконном рынке краденых коней, — тут-то и началась облава. Среди инспекторов Козачинский узнал Евгения Катаева (будущего Евгения Петрова), которому и сдался. В итоге чуть не угодил под пулю, но Петров добился замены высшей меры на тюремный срок.

Источник

Советская Россия в «12 стульях» Ильфа и Петрова

«12 стульев» можно со всей основательностью назвать «энциклопедией» советской жизни 1920-х годов.

По задумке Валентина Катаева, друзьям предстояло работать над романом втроем. Такое поступательное совместное творчество в чем-то напоминало опыты немецких романтиков начала XIX века и деятелей русского «Арзамаса», которые устраивали коллективные творческие «симпосии». Собираясь вместе, писатели читали фрагменты из своих произведений, после чего обычно происходили оживленные дискуссии на тему услышанного, во время которых авторские тексты не только обсуждались и критиковались, но и писались совместными усилиями, превращаясь тем самым в намеренно создаваемое коллективное произведение искусства. Литературным плодом подобных совместных встреч и креативных бдений стал, к примеру, роман Э. Т. А. Гофмана «Серапионовы братья». Название этого произведения в 1920-е годы в Советской России было использовано группой молодых литераторов (в их число входили Зощенко и Каверин), пытавшихся перенести принципы романтической иронии в изображении действительности на реалии молодого пролетарского государства. По сути, творческие и художественные принципы «Серапионов», в особенности Зощенко, легли в основу стиля и манеры изложения «Двенадцати стульев».

Предполагалось, что черновик романа будет написан Ильфом и Петровым, а Катаеву отводилась роль маститого литературного редактора, чья популярность была залогом коммерческого успеха произведения. Прочитав первую редакцию романа в сентябре 1927 года, Катаев, однако, отказывается от соавторства — предполагаемые «литературные негры» сами прекрасно справились с поставленной задачей. Получив одобрительную рецензию именитого коллеги, Ильф и Петров с удвоенной энергией берутся за работу, пишут и днем, и ночью — уже с января главы «12 стульев» начинают публиковаться в иллюстрированном журнале «Тридцать дней». Своеобразная игра в «литературного отца» романа — стратегия, прочно укрепившаяся в русской литературной традиции. Не случайно в воспоминаниях Петрова история о сюжете-«подарке» связана с одним из псевдонимов Катаева — Старик Собакин (Старик Саббакин). Петров таким образом напомнил читателям о расхожей пушкинской строке: «Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил», которая подвергалась постоянным ироническим обыгрываниям в 1920-е. Посвящением Катаеву открывалось и первое издание «12 стульев».

Читайте также:  Проблемы со стулом как быть

Уже в начале публикации роман обрел невиданную популярность и сразу же разошелся на цитаты — небывалый случай в советской литературе. Однако, критика долгое время пребывала в растерянности, не понимая, как следует политически грамотно отреагировать на изданное произведение. В итоге, советские литературоведы условились считать объектом сатиры Ильфа и Петрова «отдельные недостатки», а не весь «советский образ жизни»: очень удобная формулировка как для поклонников, так и для оппонентов авторов «12 стульев». Стоит отметить, что действие в романе начинается весной и завершается осенью 1927 года — как раз накануне юбилея прихода к власти партии большевиков, десятилетия Советского государства. На это же время пришелся решающий этап открытой полемики официального партийного руководства с «левой оппозицией» — Л. Д. Троцким и его единомышленниками. Именно в контексте антитроцкистской полемики роман был необычайно актуален, тем более, что его сюжет строился на тезисах официальной пропаганды.

«12 стульев» можно со всей основательностью назвать «энциклопедией» советской жизни 1920-х годов. Не только главные герои романа, Остап Бендер и Киса Воробьянинов, но и эпизодические персонажи, созданные с помощью гротескного преувеличения, фельетонной гиперболизации, вышли со страниц романа и превратились в практически нарицательные типажи и даже своеобразные литературные «шаблоны».

Роман-путешествие бывшего уездного предводителя дворянства по своей структуре напоминает и авантюрные странствия Дон-Кихота, и масштабные картины русской действительности у Гоголя в «Мертвых душах». Путь Воробьянинова начинается в уездном городе N, откуда Ипполит Матвеевич отправляется в Старгород — туда же направляется и Остап Бендер. Их встреча стала некой «точкой бифуркации» для сюжетной канвы романа, а дальнейший совместный маршрут включает в себя тысячи километров пути. Зачин романа — «В уездном городе N…» — подчеркнуто традиционен и даже сказочен, нарочито связан с обыгрыванием и цитированием мотивов других литературных произведений. Образ провинциального городка создаётся с помощью изобразительных нюансов, растиражированных советской литературой 1920-х годов: безлюдные пространства в городской черте, животные наравне с развлекательными плакатами и афишами, единственный в уезде автомобиль.

Описания советской столицы начинаются с небольшого лирического очерка о девяти вокзалах, через которые в Москву ежедневно входят тридцать тысяч приезжих. С Рязанского вокзала (ныне — Казанский) компаньоны направляются к общежитию имени Бертольда Шварца. В машинописную рукопись романа была включена фраза: «Когда проезжали Лубянскую площадь, Ипполит Матвеевич забеспокоился», — в журнальной же версии эту фразу решили убрать из политических соображений. Охотный Ряд описывается авторами как место, где царит суматоха; пресса тех лет, в том числе зарубежная, постоянно обращала внимание на беспорядочную уличную торговлю и борьбу милиции с несанкционированными «беспатентными» продавцами. Скелет — собственность студента Иванопуло — был куплен на Сухаревке, где находился большой стихийный рынок, а люди продавали фамильные ценности.

Читайте также:  Как снять колесо офисного стула

Кстати, описание «общежитного» быта практически полностью совпадает с реальными обстоятельствами жизни Ильфа, который, устроившись в 1923 году на работу в газету «Гудок», поселился в примыкающей к типографии комнате. Вся обстановка нехитрого быта состояла из матраса и стула, а вместо стен, как писал впоследствии Евгений Петров, стояли три фанерные ширмы. Это помещение стало прототипом комнаты-«пенала», в которой ютятся Коля и Лиза — обитатели общежития имени Бертольда Шварца. Обособление от коллективных реалий раннего советского общества и стремление к автономному, независимому существованию напоминает квартиру профессора Преображенского в калабуховском доме и «нехорошую квартиру» Воланда на Большой Садовой, 302-бис.

Одной из ярких примет советского быта 1920-х годов стала предпринимательская активность, показанная в романе на примере торговых «проектов» отца Федора: собаководство, изготовление мраморного стирочного мыла, разведение кроликов и организация домашних обедов. Современники отмечали, что объявления о частных кухнях были распространённым явлением: такого рода услуги нередко оказывали интеллигентные семьи, оказавшиеся в сложном финансовом положении. В момент встречи конкурентов в коридоре старгородской гостиницы «Сорбонна» Бендер обращается к отцу Фёдору со словами: «Старые вещи покупаем, новые крадём!». По воспоминаниям легендарного певца Леонида Утёсова, первая часть этой фразы была известна всем одесситам, а в послереволюционную пору и москвичам — так обозначали своё появление старьевщики, торговавшие во дворах подержанными вещами. Из их лексикона была взята и другая реплика Бендера, адресованная священнику: «Мне угодно продать вам старые брюки».

В главе «Муза дальних странствий», где повествуется о приезде в Старгород сначала отца Фёдора, а затем Воробьянинова, присутствует панорамная зарисовка о поведении путешественников в дороге. Фраза «Пассажир очень много ест» совпадает с наблюдениями современников Ильфа и Петрова — тема продуктового изобилия в поездах зачастую становилась объектом газетных очерков: «Все пьют, обложившись продовольствием — огромными хлебами, огромным количеством ветчины, огромными колбасами, огромными сырами».

Ироничное отношение к вагонным кушаньям соседствовало в прессе с критикой в адрес тех, кто отличался «жадностью к мясу». Лозунг «Мясо — вредно», предложенный Альхеном во 2-м доме Старсобеса, таким образом, полностью соответствовал идеологическим установкам того времени. Похожую фразу («Какая-нибудь свиная котлета отнимает у человека неделю жизни!») произносит в разговоре с Лизой и Коля Калачов, а упоминаемые в диалоге мужа и жены монастырский борщ, фальшивый заяц и морковное жаркое входили, вероятно, в меню недорогих студенческих столовых. Название вегетарианского заведения «Не укради», в котором питаются супруги, — вымышленное, однако в Москве действительно существовал трактир с названием «Дай взойду» и диетические столовые «Я никого не ем», «Примирись» и «Гигиена».

Менялась политическая и идеологическая обстановка в стране, а с ней — и отношение к роману Ильфа и Петрова. После очередного издания в 1948 году было вынесено специальное постановление секретариата Союза писателей, в котором публикация «12 стульев» называлась «грубой политической ошибкой», сам роман объявлялся «вредным», а авторы, не сразу поняв направлений общественного развития в СССР, «преувеличили место и значение нэпманских элементов».

Шедевр Ильфа и Петрова попал под цензурный запрет, который продолжался с 1949 по 1956 годы. Однако и с наступлением оттепели, позволившей «реабилитировать» роман, тысячи тиражей «12 стульев» непременно должны были сопровождаться пояснительными комментариями, которые, с одной стороны, восхваляли сатирические достоинства манеры Ильфа и Петрова, а с другой — представляли их, по словам писателя Константина Симонова, «людьми, глубоко верившими в победу светлого и разумного мира социализма над уродливым и дряхлым миром капитализма».

Источник

Adblock
detector